Самолёт сел в Тбилиси на рассвете.
Олег не спал — не мог. На работе сказали «отпуск», и он кивнул, хотя слово это звучало чужим, как название фильма, который давно хотел посмотреть, но так и не посмотрел. Чемодан — один, ровно на две недели. Зарплата за три месяца вперёд на карте. Обратный билет на двенадцатое.
Две недели. Потом — назад.
Он повторял это, пока автобус вёз его от аэропорта в город. Две недели. Потом — назад.
— — —
Тбилиси встретил его запахом — дым, специи, что-то цветочное, что он не мог идентифицировать. И звуками: гудки, голоса на непонятном языке, музыка откуда-то сверху, с террасы какого-то кафе.
Он вышел на площадь перед вокзалом и просто стоял.
Люди обтекали его, как вода обтекает камень. Никто не обращал внимания на растерянного русского в новых ботинках. Здесь было плевать на новые ботинки.
— Ты заблудился? — на чистом русском.
Олег обернулся. Мужчина лет сорока, с усами и в кожаной куртке, курил, прислонившись к колонне. На голове — странная шапка, не то тюбетейка, не то что-то ещё.
— Ищу, — сказал Олег. — Гостиницу.
— Какую?
— Не знаю. Любую.
Мужчина усмехнулся.
— «Шератон» сгорел. «Иверия» — слишком. «Ориент» — дерьмо. — Он докурил, бросил окурок, растёр ногой. — Пошли. Есть место. Не «Шератон», но жить можно.
Звали его Давид. Он вёл Олега по узким улочкам, и город открывался ему слоями — то старая крепость, то современный двор, то чей-то сад с виноградом, который уже начал завязываться.
— Ты откуда? — спросил Давид.
— Москва.
— Москва. — Он произнёс это слово так, будто пробовал на вкус. — Я был. Два раза. Неплохо, если не жить.
Олег не знал, что на это ответить.
— — —
Гостиница — если её можно было так назвать — занимала третий этаж жилого дома. Комната с одним окном, кровать, стол, стул. Зеркало в трещинах. Душ в конце коридора.
— Двадцать лари в день, — сказал Давид. — Завтрак не включён.
— Сойдёт.
Давид кивнул и ушёл, не попрощавшись. Олег остался один. Чемодан на кровати. Две недели.
Он сел на кровать и понял, что не знает, что делать.
— — —
Первые три дня — разведка.
Он ходил по городу, запрокидывая голову. Старый город — Мцхете, как он узнал потом — был лабиринтом: улочки, которые неожиданно упирались в тупик, лестницы, которые куда-то вели, мосты, под которыми текла река, а ты не замечал, пока не услышал.
Он ел хачапури, которые подавали с яйцом и сливочным маслом, и они были лучше, чем всё, что он ел в Москве. Он пил вино — домашнее, из глиняных кувшинов — и оно было дешёвым и пьяным.
На четвёртый день он встретил Нину.
Она работала в маленькой типографии на улице Руставали. Он забрёл туда случайно — искал, где напечатать фотографии, потому что у него был с собой «Зенит», и рулон плёнки, и желание снимать что-то, кроме офисных стен.
Нина подняла голову от стола, где лежали какие-то макеты, и сказала:
— Мы не печатаем фотографии.
— А что печатаете?
— Плакаты. Листовки. Иногда книги.
— Книги?
— Редко. — Она помолчала. — Мы делаем маленькие тиражи — пятьдесят, сто экземпляров. Для друзей. Для авторов. Для тех, кому это нужно.
— Это нелегально?
— Что? — Она рассмеялась. — Нет. Просто... никому не нужно. Большинство людей. Большинству людей нужно, чтобы всё было просто.
Олег кивнул, хотя не был уверен, что понял.
— Можно посмотреть?
Нина некоторое время смотрела на него.
— Можно, — сказала она наконец. — Через час. Закроемся на обед. Покажу тебе, что мы делаем.
— — —
В тот вечер — это был четвёртый день, хотя Олег уже потерял счёт — он сидел на балконе своего номера и курил сигареты, которые купил в ларьке за углом. Марка называлась «Стюардесса». Пачка стоила двадцать копеек. Или два лари. Он ещё не разобрался в курсе.
Нина дала ему почитать книгу — небольшой сборник стихов какого-то грузинского поэта, имя которого он не запомнил. Переводы. Стихи были хорошие — он не знал, хорошие ли, но они что-то в нём задевали, какую-то струну, о существовании которой он забыл.
У него в Москве была квартира. Хорошая квартира — в центре, с ремонтом, с книжными шкафами, с видами из окон. Последствия ремонта — трещина в потолке, которая шла от окна и дальше, в стену, и на третий день он узнал в ней Волгу. И книги, которые он не читал. Пластинки, которые он не слушал. Вино, которое он не пил.
Две недели.
Он посмотрел на обратный билет в кармане куртки.
Двенадцатое.
— — —
— Ты какой-то странный, — сказала Нина на шестой день.
Они сидели в её типографии — вернее, в маленькой комнате за ней, где она пила кофе из маленьких чашек и курила одну сигарету за другой.
— Странный?
— Не «плохой» странный. Просто... ты здесь, но тебя как будто нет. Ты смотришь, но не видишь. Ты слушаешь, но не слышишь.
Олег хотел возразить, но она была права.
— Я ищу что-то, — сказал он. — Не знаю что.
Нина кивнула.
— Многие приезжают сюда ищут. Некоторые находят. Некоторые — нет. Разница в том, что ты готов потерять.
— Потерять?
— То, за чем приехал. Старое. — Она затушила сигарету. — Если ты не готов это потерять — ты не найдёшь. Ты просто отпускник, который посмотрел город и сфотографировался на фоне крепости.
— А если готов?
— Тогда — смотри. Слушай. Не возвращайся раньше времени.
— — —
На восьмой день Олег понял, что не хочет уезжать.
Это было не внезапное озарение — просто тихое, как сквозняк из открытого окна. Он лежал на кровати и смотрел на трещины в потолке, и вдруг — ясно, как формулировку в договоре — понял: он не хочет обратно.
Не хочет на работу. Не хочет в суд. Не хочет в свою квартиру с книгами, которые он не читал.
— Две недели, — сказал он вслух.
Голос в комнате был чужой.
— — —
Он не позвонил на работу. Не сходил в консульство. Не изменил билет — технически, он мог, это было не поздно.
Вместо этого он нашёл Нину.
— Мне нужна работа.
Она посмотрела на него, и в её глазах было что-то, похожее на улыбку.
— Ты умеешь делать что-то полезное?
— Я юрист. В Москве.
— Юрист. — Она произнесла это так, будто он сказал «астронавт» или «клоун». — У нас юристы не нужны.
— А что нужно?
Нина помолчала.
— Знаешь, — сказала она, — есть одна история. Она ходит по городу — я слышала от нескольких людей. Про деньги. Про старые долги. Про то, что кто-то кому-то должен.
— Деньги?
— Не только. Должности. Влияние. Лица. — Она пожала плечами. — Я не знаю, правда ли это. Может, слухи. Может, нет. Но если ты ищешь что-то, чтобы делать...
Олег почувствовал, как в нём что-то сдвинулось.
— Что за люди?
— Не знаю. — Она достала сигарету, но не закурила. — Это не моё дело. Это твоё — если хочешь.
— А ты?
— Я печатаю книги.
— — —
Той ночью Олег впервые не думал о двенадцатом.
Он сидел на балконе и смотрел на город — огни в окнах, фонари, луну над горами. Где-то там, внизу, текла река. Где-то там, в Москве, была его квартира. Была его работа. Была его жизнь.
Две недели.
Он достал билет. Посмотрел на дату.
Потом — медленно, как будто это было что-то хрупкое — положил обратно в карман.
Не двенадцатое.
Не двенадцатое.
— — —
Утром он проснулся с ясной головой — впервые за долгое время. За окном был Тбилиси: свет, звуки, запахи. Он не знал, что будет дальше. Не знал, найдёт ли. Не знал, правильно ли делает.
Но он знал одно: обратного пути больше нет.
Две недели — это было враньё.