Десятый день.
Олег проснулся без будильника — впервые за полгода, может, дольше. Солнце уже стояло высоко, заливая комнату жёлтым светом, от которого пахло пылью и стиркой. Он лежал и слушал: внизу — голоса, откуда-то издалека — музыка, в коридоре — шаги, душ, чьи-то шаги, душ.
Он чувствовал себя — как это называется? — нормально. Слово «счастье» было слишком большим. «Покой» — слишком духовным. «Нормально» — в самый раз.
— Эй, — раздалось из-за двери. — Ты живой?
Нина. Он наскоро оделся, открыл. Она стояла в коридоре в расстёгнутой куртке, с двумя стаканчиками кофе и с face expression, которое он ещё не научился читать — но которое ему нравилось.
— На работу. Пять минут.
Он взял кофе. Она пошла по коридору, не оглядываясь. Он выпил кофе, умылся, надел кроссовки и вышел.
* * *
Типография на Руставали была маленькой — три комнаты, старые машины, запах типографской краски и старой бумаги. Нина работала за большим столом — макеты, ножи, ножницы, клей, всё вперемешку. Он сел рядом на стул, который она ему поставила вчера.
— Показывай, — сказал он.
— Покажу. — Она протянула ему один из макетов. — Что видишь?
Он посмотрел. Плакат: чёрный фон, белый текст, какой-то грузинский поэт, восемнадцатый век.
— Поэт. Восемнадцатый век?
— Какое настроение?
— Не знаю. Мрачноватое?
— Нет. — Она забрала макет. — Это «Гмерцли» — поэт. Знаешь, что это значит? «Улыбающийся». Он писал о любви. Всегда — о любви. Даже когда улыбка была грустной.
Олег смотрел на неё — на её руки, которые перебирали бумаги, на её глаза, которые смотрели сквозь.
— Ты любишь это, — сказал он. Не спросил — утвердил.
— Что?
— Печатать. Это.
Нина остановилась.
— Нет, — сказала она. — Я люблю книги. Печатать — это способ их делать. Это не одно и то же.
Он кивнул. Понял.
* * *
Вечером — в тот же вечер, десятый день — они сидели на балконе её квартиры. Квартира была над типографией, двадцать ступеней вверх, и у неё был балкон с видом на крыши и горы за ними. Она курила. Он пил вино.
— Расскажи мне про Москву, — сказала она.
— Зачем?
— Хочу понять, от чего ты уехал.
Он думал. Москва — что это такое? Площади, пробки, офисы, суды, хорошие рестораны, книжные, метро в час пик, книжные, где он не бывал, квартира с книгами, которые он не читал.
— Это город, в котором можно жить, — сказал он наконец. — Можно есть, пить, работать, развлекаться. Можно. Но не обязательно. Понимаешь?
— Понимаю. — Она затушила сигарету. — Здесь — нельзя просто «можно». Здесь либо живёшь, либо нет. Третьего не дано.
Он смотрел на неё. Свет с балкона падал на её лицо — полутона, тени, линия носа, глаза, которые смотрели на город.
— Ты здесь родилась? — спросил он.
— Нет. Приехала. Давно. — Она помолчала. — Мне было двадцать два. Я хотела делать книги. В Москве было сложно — напечатать самиздат, маленький тираж, было почти невозможно. А здесь — можно. Можно всё.
— И ты осталась.
— Осталась.
Он смотрел на город. Огни в окнах, фонари, луна над горами. Где-то там, в Москве — его квартира, его работа, его жизнь. Он не чувствовал боли. Может, она была — просто он её не слышал. Может, это было то, что Нина имела в виду, когда говорила «смотри, не возвращайся раньше времени».
— Нина.
— Да?
— Спасибо.
Она посмотрела на него. Улыбнулась — той самой улыбкой, которая была грустной и одновременно тёплой.
— За что?
— За то, что можно.
* * *
Четырнадцатый день наступил без предупреждения. Он проснулся и понял: сегодня — четырнадцатое. День, когда должен был улететь. Обратный билет — всё ещё в кармане куртки, которую он не носил последние три дня.
Он достал телефон. Рабочий чат — новые сообщения. Он не открыл. Посмотрел на телефон и положил обратно.
Внизу — голоса. Жизнь. Обычная, шумная, живая.
Он встал, умылся, оделся. Написал Нине: «Можно сегодня поработать?»
Ответ пришёл через секунду: «Можно. Всегда.»
Он вышел из номера — не глядя на чемодан, не глядя на обратный билет, не глядя на дверь, которая закрылась за ним с тихим щелчком.
Четырнадцать дней — это было враньём.
Дальше — двадцать. Тридцать. Сто.
Столько, сколько нужно.